9 vrata

Удивительная история Юрия Кнорозова, разгадавшего тайну цивилизации майя (2021)

Долгие годы Юрий Кнорозов был невыездным и не мог даже увидеть легендарные пирамиды майя, затерянные в джунглях Центральной Америки. Как же ему удалось понять их письмо? И кем был этот человек? Об этом большой фильм «Редакции» — из России и Мексики.



Collapse )

Подписывайтесь на мой телеграм-канал: https://t.me/podosokorsky

geo

Аргумент в споре о методологии науки

Когда заходит разговор о методологии науки, очень обычен такой аргумент: глупости, нет никакой методологии науки, это выдумки философов. Практикующие ученые не следуют никаким правилам, они просто прилагают все наличные силы для решения стоящих перед ними задач. Спросите ученых - большинство признают, что в своей деятельности они не следуют никакой методологии. Переспросите: большинство даже не знают, что за научный метод такой.

Это так: не следуют, не знают.

Допустим, некто говорит: нет никаких единоборств, никаких школ фехтования и прочего. В настоящем смертельном поединке каждый человек просто напрягает все силы, какие у него есть, стремясь победить, выжить. Поэтому правило одно: надо просто изо всей силы ка-ак вмазать...

Именно потому, что цель - решить (познавательную) задачу, правила существуют, есть методология и есть "приемы фехтования". Причина - специализация. Эти приемы помогают победить более слабому (но умелому), они не ограничивают, а делают действия более эффективными. Да, можно "просто ка-ак вмазать", но если задачу не удается решить таким способом - часто используются более изощренные методы, и именно потому, что ограничений нет, эти методы усиления бывают весьма сложными.

Следующий этаж аргумента об отсутствии методологии таков. Прежде, в древности, были все эти единоборства и школы фехтования. Но сейчас война определяется технологией, и как ты ни фехтуй, с шашкой против танка... Появление новых высокотехнологичных средств исследования делает методологию (если она и была) ничтожной. Вся методология сводится к корректному обращению с приборами.

Возражение. Появление меча не отменило "умения", а добавило. Никакая техника не отменяет умелого ее использования. Эта умелость не сводится лишь к собственно-техническим моментам, но включает способы эффективного решения задач именно с помощью данной техники.

На деле методология была смыта варваризацией научного познания из-за быстрой смены технологий. Новые виды вооружения изобретали быстрее, чем успевали овладеть приемами работы с наличными техниками и осознать, как именно данная техника вкладывается в общий метод познания. В результате - действительно, подавляющее большинство ученых понятия не имеет, что за такая методология науки (ответы там самые наивные: всеобщая критичность, эксперимент - это детский лепет, конечно). Однако факт, что подавляющее большинство научных работников не знает ни о какой методологии науки, не свидетельствует о ее отсутствии. Эта методология просто забыта: так может быть забыто некое единоборство, заменившись "простой дракой". Это не делает драку самым эффективным методом, это означает лишь, что более эффективные методы забыты.

Наука является в данный момент высшим развитием познавательных сил человечества. То, что многие способы эффективного использования научного познания утрачены, сообщает лишь об ослаблении познавательной способности людей.
  • ksonin

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ЦЕНА РЕПРЕССИЙ

Кирилл Рогов очень хорошо написал про виток репрессий - это как раз тот случай, когда пять абзацев стоят многостраничных статей и целых книг. Я процитирую ниже большой кусок и потом коротко напишу, что мне кажется ключевым тезисом.

Рогов про репрессии апреля-2021:

"Во-первых, режим пытается утвердить окончательный запрет на свободу собраний – свободы людей выходить на митинги и демонстрации, одного из фундаментальных прав человека. Криминализация (приравнивание к уголовному преступлению) конституционного права собираться мирно без оружия является важнейшим признаком диктатуры, отличающим ее от мягкого (конкурентного) авторитарного режима. Мягкий режим характеризуется тем, что ему достаточно небольшого нажима и надувательства, чтобы сохранять устойчивость.

Рост репрессивности и попытка запрета права на собрания – это всегда свидетельство снижения поддержки и ослабления позитивных факторов стабильности режима. [...] Если бы режим чувствовал поддержку и прочные основания своей легитимности, ему ни к чему была бы эта репрессивная истерика, без которой он обходился как в 2000е, так и в большей части 2010х.

Вторая цель репрессивной эскалации – это запрет любой легальной оппозиционной деятельности. Именно эту цель преследует план признать штабы Навального экстремистской организацией. Конечно, штабы Навального никакая не экстремистская организация, а нормальная, квалифицированная политическая оппозиция, и речь здесь идет о стремлении криминализировать любую оппозиционную деятельность и инакомыслие. Это примета полу-тоталитарной диктатуры. [...]

Проблема в том, что такое расширение репрессий – это не просто борьба с очерченным кругом людей, активистов, участников митингов, как можно подумать. Расширение репрессий – это всегда системное событие, ведущее к деградации широкого фронта общественных, социальных и государственных институтов и практик. Попытка запретить инакомыслие и публичную оппозицию требует расширенного и превентивного политического контроля в разных сферах жизни – в образовании, науке, общественной жизни, искусстве, управленческих практиках, экономической экспертизе (как ни парадоксально). Потому что все это при запрете нормальной политической оппозиции начинает стремительно политизироваться. Такой парадокс.

Деградация образования и науки – важнейшее сопутствующие, системное событие, которое расширение репрессий несет с собой. Это будет проявляться в чистках в вузах и учреждениях науки и культуры. Но дело не только в уволенных, но и в оставшихся. Их судьба – это жизнь в условиях параноидальной подозрительности начальства, проверок, запретов, ограничений. Максимальные шансы выжить будут у худших, а лучшие должны будут мимикрировать под них в той или иной степени, чтобы сохраниться.

Наглядное свидетельство социальной деградации, связанной с репрессиями, - это пресловутый закон о просветительской деятельности." [Конец длинной цитаты из текста Рогова.]

Почему мне это наблюдение кажется очень важным? Потому что про цену политических репрессий принято думать следующим образом: (а) "гуманитарная цена" - травмы, связанные с избиениями, дни, проведённые в тюрьмах, депрессии, вызванные новостями об избиениях или арестах друзей и знакомых и (б) "революционная цена" - репрессии нагнетают давление в котле, который когда-то потом может взорваться. Конечно, (а) и (б) важны, но - и это очень умно выделено и подчеркнуто Кириллом, есть и третья цена репрессий, которая, во-первых, платится сразу, до всяких революций, и, во-вторых, по величине, возможно, намного больше, чем (а) и (б).

Эта цена - последствия той социальной и институциональной деградации, которой сопровождается усиление репрессий. Если суды и полицейские используются для выдумывания правонарушений, то они хуже работают для защиты граждан и бизнеса. Если газета закрывается за то, что она раскрыла какие-то данные про Сечина, то, значит, про следующее воровство написано будет меньше, а украдено больше. Если сотрудники ФСБ занимаются войной с политической оппозицией, то они хуже занимаются реальными угрозами безопасности страны. Если министром назначают человека, который игнорирует мнение экспертов, потому что ей не близки их политические взгляды, то она как министр работает хуже. И так на каждом уровне. Если из театра или университета или госучреждения выгнали человека, за то, что у неё на юзерпике "знак Навального", то, значит, на её месте будет работать другой, менее компетентный и профессиональный.

Если увольнения и преследования сделать массовыми, то каждый "минус" от одного действия нужно умножать на число людей, которых это затронуло. И не только затронуло напрямую. Журналист, который испугался написать о коррупции - это украденные у общества деньги. Чиновник, который испугался не согласиться с начальником - это дополнительные потери.

И, главное - это же не какое-то теоретическое рассуждение. Это прекрасно подтверждено советским опытом. В начале 1980-х советским силовикам удалось, на несколько лет, задавить правозащитное движение. Народ реального был напуган - никто не выступал даже против эпического идиотизма типа поворота сибирских рек или "андроповских реформ", когда людей заставляли физические ходить на работу. (Это, конечно, приводило только к дополнительным потерям.) В госуправлении жизнь вообще замерла - то есть у страны были реальные, накопившиеся проблемы, но усиление, пусть локальное, репрессий привело к таким катастрофическим последствиям, что потом, наверное, было уже ничего не спасти.

Ещё раз - экономика может развиваться во время политических репрессий. Например, в 1920-1930е в СССР или в Китае в 1990 - ... Но, во-первых, рост в СССР - пример плохой. Он должен был бы быть, без репрессий, намного выше - по факту, рост был быстрым только на восстановлении до долгосрочного тренда (который у Российской империи был в конце 19 - начале 20-го приличным), а никакого "приза" за счёт перераспределения рабочей силы из сельского хозяйства в промышленность (как в Англии раньше или Японии позже) экономика не получила. Но Бог с ним, хотя бы восстановительный рост был. Главное, что на место каждого репрессированного приезжало пять человек из деревни. Или, как в Китае, по пятьдесят или даже пятьсот. Сейчас никакого подобного ресурса нет. Репрессии непосредственно, сейчас, наносят существенный ущерб народному хозяйству и этот ущерб - главный экономический фактор многолетней стагнации.
    • monetam

    Постсоветские победы ( по Ольшанскому)

    Первая наша победа – исчезновение так называемого «русского пьянства».
    Мир моего детства состоял из нетрезвых взрослых. Они лежали в пригородных канавах, как следует отдохнув перед водочным сном, они шли по улице, и их несло от одного края тротуара к другому, словно бы улица была палубой в шторм, они нетерпеливо толпились перед закрытым винным, и даже в интеллигентном окружении моих родителей рутинными были разговоры о судьбе того или другого приятеля: спился, вот-вот сопьётся, пьёт как не в себя.
    Всё это красноносое несчастье пропало.
    Конечно, алкоголизм не может быть отменён сразу, везде и навсегда, но он далеко отступил, он прячется теперь в депрессивных райцентрах, в несчастной апокалиптической деревне, но из крупного города, из сколько-нибудь образованной и зажиточной жизни он ушёл.
    А сколько было рассказов о том, что таков-де русский «менталитет», ну никак нельзя родине без запоя. Оказывается, можно. Россия бросила пить.
    А услышите от кого-нибудь про менталитет – плюйте ему в рожу.
    Вторая наша победа – сокращение уголовной культуры.
    У нас было миллион человек заключённых в конце девяностых. Осталось – менее пятисот тысяч. Казалось бы, откроешь прогрессивные новости – и новый ГУЛаг неудержимо валится нам на голову откуда-то с кремлёвских стен. Но уменьшение числа сидельцев вдвое – как раз за те годы, когда, по мнению яростной общественности, у нас погибла свобода, – как-то плохо соотносится с криками о стране-тюрьме.
    Буквально то же самое – и с убийствами: за двадцать лет их стало более чем в три раза меньше.
    Но это цифры.
    А есть и воспоминания.
    Концерты, каждый из которых мог закончиться избиением, поскольку хилых любителей рок-музыки караулили суровые люберецкие атлеты, и нужно было уйти дворами, нужно было вовремя увидеть или почувствовать засаду, чтобы вместо Гребенщикова или Бутусова не встретиться с травмпунктом.
    Тверская улица времён казино, рядом с которым меня как-то остановила бригада в цветных пиджаках – и потребовала доказать моё алиби, поскольку только что у них увёл сумку кто-то очень похожий, а в сумке были не только деньги, но и какие-то тайные документы, приехавшие с зоны. Я доказал, но было несколько неуютно.
    И где всё это – гопники и бандиты – теперь?
    Могут, конечно, сказать, что вместо них на историческую сцену явились государевы люди с похожими лицами и функциями. Возможно.
    Но всё-таки открытие уголовного дела и прочие преследования со стороны власти – бюрократически скучны, они оставляют жертвам достаточно времени и возможностей, чтобы потрепыхаться, тогда как снайпер на крыше или уличное нападение – это дело быстрое и безнадёжное.
    Третья наша победа – это ценность жизни.
    Советская женщина делала четыре-пять миллионов абортов в год. Русская женщина в годы расцвета «свободы» – два миллиона. Теперь – пятьсот с небольшим тысяч.
    И ровно та же история – с сиротами. Обитателей детдомов – а их было далеко за сто тысяч ещё в начале века – сейчас около сорока тысяч.
    Россия, которую так долго и справедливо упрекали в жестоком расходовании людей, в бросовом, мусорном отношении к человеческой жизни – приучается думать, что каждый человек нужен. И это трезвое знание, выстраданное двадцатым веком, уже вряд ли будет зачёркнуто.
    Мы – немолодая и мало рожающая страна.
    Мы начинаем любить то, что от нас осталось.
    Четвёртая наша победа – прямо связанная с предыдущей, но такая значительная, что о ней следует сказать отдельно, – это конец войны призывной армии.
    Интеллигенция любит разоблачать приключения нынешних кондотьеров, которые от лица России участвуют в колониальных войнах арабского и африканского мира. Тут есть какая-то тайна – и, значит, умалчивание о потерях, и, надо думать, всегдашнее воровство.
    Но вот о чём интеллигенция глухо молчит, так это о том, что кремлёвская тяга к найму лихих людей для экзотических авантюр – значит для русских семей, где есть дети-призывники, и куда в прежние времена из Афганистана и Чечни регулярно приходили гробы.
    Родина больше не жертвует бесплатными солдатами где-то в горах или пустынях. И в бой теперь идут те, кто туда хочет идти, и кому за это платят. Это, кстати, не значит, что их не жаль. Но разница между заброшенным в пекло призывником и наёмником – это та граница между невозможной трагедией и трагедией рациональной, которую мы перешли.
    И переход этот – заслуживает аплодисментов.
    Пятая наша победа – это забытый террор.
    Считается как бы само собой разумеющимся, что мы ездим в метро, летаем из точки а в точку б, можем зайти на вокзал, оказаться на мюзикле – и ничего не произойдёт.
    Но ведь буквально вчера – было не так.
    Женщина, закутанная в тряпку, вызывала у меня мгновенный рефлекс выживания: надо встать и выйти из вагона. В любое время и любом месте мог кто-то взорваться, а мог – захватить всех присутствующих в заложники.
    Это было страшно, но – дикое слово – привычно.
    И вот всё прошло.
    Конечно, мир оказался установлен вовсе не на тех условиях, о которых мечтали все те, кто о чём-нибудь мечтал в связи с кавказской войной. Окровавленные романтики джихада были перебиты, поклонники Ермолова и Барятинского – отставлены, а победила идея «дадим денег сильнейшему из местных – и пусть он там делает то, что ему нравится, но – в обмен на тишину».
    Эту идею принято оплёвывать как некрасивую и циничную.
    Однако именно она – а вовсе не завиральные прожекты всех направлений – давно и надёжно работает, и мы можем самодовольно критиковать её, и не смотреть тревожными глазами на чужую сумку: а не тикает ли она? И нет ли там проводов?
    Наша шестая победа – это вежливость.
    Жизнь советского человека была заполнена хамством и унижением. Магазины и учреждения, коммунальные квартиры и трамваи, – везде умение лаять на ближнего или терпеть лай окружающих, а также и самые нелепые запреты и отказы, – было естественным свойством, и стиль общения, когда-то созданный Зощенко, держался ещё полвека.
    А потом что-то незаметно переменилось – и вечное, казалось бы, «вас много – я одна» куда-то делось, и сохраняется теперь в самых потайных, антикварных, если угодно, уголках общества.
    Увы, это не значит, что каждый встречный сделался милым и любезным. Русская молчаливая холодность, русская дистанция и недоверчивое отношение к неизвестным – по-прежнему с нами. Но фирменный советский лай – куда прёшь! – исчез, и на смену ему пришла хоть и не слишком тёплая, но корректность.
    И всё больше людей неподвижно стоят на пустой улице, когда горит красный.
    1px
    • ibigdan

    Актуальная профессия

    В самом начале Вишнёвой улицы есть маленькое кафе, где подают лучший горячий шоколад во всей Англии. Совсем крошечное, на три столика. Хозяин, бронзовокожий мистер Вуд, не слишком надоедает посетителям: принеся какао или пирожное, этот почтенный джентльмен удаляется на кухню смотреть на маленьком телевизоре спортивные передачи. И дозваться его стоит некоторого труда. Впрочем, завсегдатаи не жалуются, давно привыкнув.

    Пятничным вечером в кафе вошёл немолодой мужчина. Одет он был во всё чёрное, кроме колоратки — белого воротничка, какие носят священники. Посетитель взял у мистера Вуда чашку какао, огляделся и направился к дальнему столику.

    — Разрешите присесть?

    Мужчина слегка поклонился одиноко сидящей девушке. Она удивлённо посмотрела на священника, но вежливо кивнула.

    — Благодарю.

    Он сел, поставил чашку, но пить не стал. А принялся буравить соседку по столику напряжённым взглядом.

    — Вы что-то хотели?

    — Да. Вы ведь Мэри? Мэри Поппинс?

    Девушка улыбнулась.

    — Леди Мэри, с вашего позволения. Что вам угодно?

    Мужчина довольно ухмыльнулся.

    — Меня зовут Томас Крамер. Я давно хотел вас увидеть, Мэри.

    — Зачем?

    Крамер наклонился и почти шёпотом произнёс:

    — Я знаю, кто вы.

    — Неужели! — Мэри звонко рассмеялась, — Вся Вишнёвая улица знает, что я няня.

    В ответ священник покачал головой.

    — Я знаю чуть больше, Мэри. Вы меня давно заинтересовали. Разные слухи о няне, приходящей на самое маленькое жалование. Волшебство, про которое рассказывают дети. Удивительная сумка, где помещается всё что угодно. И другие истории.

    — И что же?

    — Многим такие байки показались бы забавными, но только не мне. Профессия, знаете ли, обязывает. Я стал искать следы. И обнаружил много интересного.

    Вежливая улыбка девушки превратилась в ледяную.

    — Найти было непросто, но я справился. Хотите послушать? В конце девятнадцатого века, молодой археолог Джон Поппинс отправляется в Египет. Вместе со швейцарским учёным Навиллем, он ведёт раскопки древнего города Бубастис. А потом, совершенно внезапно, возвращается в Англию с молодой женой по имени Мэри. Преподаёт в Кэмбридже, живёт замкнуто, почти не общаясь с коллегами. Увы, он рано умирает от неизвестной лихорадки. А его вдова, оставшись без средств к существованию, устраивается няней. Следы её теряются, но кое-что найти удалось.

    Мэри нахмурилась.

    — К чему всё это? Мало ли в Англии нянь по фамилии Поппинс?

    — Всего лишь одна, милочка. Одна-единственная. Вы. Нестареющая, владеющая волшебством, соглашающаяся на самое маленькое жалование. Я задумался — кто же вы на самом деле? Что раскопал Джон Поппинс в Египте? Откуда вы появились?

    — И вы нашли ответ?

    — Да. Вы любите детей, независимы, называете себя «совершенство». Внезапно появляетесь и также неожиданно исчезаете, ссылаясь на «ветер перемен». Любите молоко. Очень по-кошачьи, не находите?

    Collapse )
    white

    Какая полезная штука - ММОРПГ

    Наткнулся на статью о том, как в мире World of Warcraft в результате программной ошибки
    (вернее, недочета дизайна) случилась масштабная эпидемия.

    Оказывается,
    по следам этих событий было опубликовано несколько статей в серьезных медицинских журналах..

    То есть на примере виртуальных миров где персонажами управляют реальные люди, можно моделировать крупномасштабные социальные явления. Для этого, правда, надо в игру заманить достаточное количество реальных людей. Но Blizzard это удалось.

    А ведь, наверное, на персонажей компьютерной игры не распространяется Закон о персональных данных. Поэтому можно анализировать не только обезличенную статистику, но и траектории конкретных персонажей. С другой стороны, никакой информации о возрасте, образовании и прочем бэкграунде игрока, реально управлявшего персонажем, на сервере игры нет.

    This entry was originally posted at https://vitus-wagner.dreamwidth.org/1984316.html. Please comment there using OpenID. Now there are comment count unavailable comments
      Mark 14:51-52

      несколько упоминаний из блогов - 2

      Flight of Peter Fromm

      Sunday, May 23, 2010

      Martin Gardner (1914-2010)

      Martin Gardner recently died. His writing is very uneven, but he has some gems. His best book-length work is his novel of ideas, The Flight of Peter Fromm (very under-appreciated); but his strength was in smaller works, where an occasionally Chestertonian wit sparks through. He will be missed; he was that rare creature, the genuinely excellent popularizer.

      I can't say I was very influenced by him, but, as I said, I liked The Flight of Peter Fromm, and Gardner happens to be where I first read about Raymond Lull.
      Posted by at

      ----------------------------------------------------------------------------------------

      Friday, July 29, 2011

      Megatherium

      And for the Roman Church he always retained the same double attitude he had for Chesterton. He could say of both what Robert Browning said about the Catholic Church in his poem Christmas Eve:

      I see the error; but above
      The scope of error, see the love.

      It is a feeling I cannot share. Where Peter finds an inner core of truth, I find only superstition. H. G. Wells, in Mr. Blettsworthy on Rampole Island, hit on the perfect metaphor. The Roman Church is like a prehistoric megatherium, a grotesque, gigantic sloth that somehow managed to survive extinction. It crawls clumsily around the world, getting in everybody's way, refusing to die.

      Homer Wilson, in Martin Gardner's The Flight of Peter Fromm, Prometheus (Amherst, NY: 1994), pp. 82-83. I've said before that Martin Gardner's novel of ideas is underappreciated, and have no difficulty saying it again: it really should be more widely read. Part of it is that the psychology of the characters is done very well; the narrator of the book, the same Homer Wilson, who says the above, is simultaneously perceptive and flawed, and although Gardner, as far as I am aware, had very little use for the Catholic Church, his attitude to Chesterton was very much closer to Peter's double attitude than Homer's dismissal. Gardner likely expects us to learn something about the limits of the character from the fact that he treats megatherium as automatically an insult on the basis of Wells's work, just as he expects us to learn something from Homer's excessive devotion to Freudian explanations.

      The reference to Mr Blettsworthy on Rampole Island is interesting, and perhaps also suggests something, although I haven't really thought it through and would hesitate to do so without having the book in hand to compare. It's one of H. G. Wells's later (1928), and therefore less known, works, and is fairly difficult to find. The protagonist ends up on an island of cannibals and tries to teach them a rational and progressive view of the world; there are megatheria, too, of course. It's a dystopic allegory about civilization itself (Wells himself called it a caricature of the whole human world), and is often treated as being in the same general class of stories as the more popular The Island of Doctor Moreau, which has a certain amount of plausibility, although it seems to me that it requires some fairly generous principles of classification. There's a certain sort of ambiguity to the lesson, though, in that it turns out both that the protagonist is subject to psychotic delusional episodes and that Europe in the Great War is subject to real horrors quite as bad as delusional ones. There's a lot of subtle (and sometimes not-so-subtle) religious imagery in the book, but this is true of much of Wells's science fiction, and it is often difficult to pin down exactly what its function is in any given case. In any case, the megatheria of Rampole Island are in the story symbols of what all institutions everywhere always eventually become if they do not die: ominously slow-moving, fantastically long-lasting, oblivious to most of the world, infested with parasites, the objects of strange devotions and taboos.
      Posted by at
      ----------------------------------------------------------------------------------------

      Friday, June 03, 2011

      Solipsism and Gratitude

      Heather MacDonald has a post at "Secular Right" on what she calls the solipsism of faith:

      Still, it is always puzzling to me how believers can attribute their escape from calamity to God’s protection without feeling compelled to explain why God did not extend that protection to other people not clearly less deserving than themselves. If God was capable of working a “miracle” to prevent you from death by tornado in Missouri or Alabama, why didn’t he work that same miracle to save your neighbors? (We will leave aside the added puzzle of why God would allow the natural cataclysm to proceed in the first place and confine himself to piecemeal, after-the-fact efforts to mitigate its effects for a select number of survivors.) The implication of attributing one’s own good fortune amid a wave of misfortune to God is inescapable: God cared for me more than for the deceased victims. Yet only rarely does this implication seem to break through into a believer’s consciousness.

      I think this response gets both the implications and the psychology quite wrong. There is no particular a priori reason why God would do exactly the same thing for everybody, and it doesn't follow from thanking God for saving one from calamity either that God did nothing for the unfortunate neighbors or that God cared for the fortunate person more -- indeed, as old-fashioned Baptist preachers are sometimes fond of reminding their congregations, it could very well have been the exact opposite: as one preacher I know put it (I paraphrase), God may have saved you rather than them because you need more time and help to escape from hell than they do. Only the good die young, as the saying goes! MacDonald's 'inescapable implication', far from being inescapable, isn't really even implied without making a number of obviously debatable assumptions. MacDonald's implication, in other words, is really based on her own idea of What God Would Do, and the assumption that everyone else has this idea, too; a problematic assumption given that MacDonald is an atheist with a long history of not exactly having a complete sympathy with theists.

      But, more importantly, I think she is clearly misreading the psychology of the situation. It is a natural human response, on having survived a great catastrophe, to feel grateful for it. And it's important to note that this is true regardless of whether one has anyone to whom one can be grateful. Martin Gardner has an excellent and underappreciated philosophical novel, The Flight of Peter Fromm, in which this is a secondary theme: gratitude is a very human response, even in situations where there is no human agent responsible; it's a common, although not universal, accompaniment of relief. If you're a theist, you'll feel grateful to God, as the most obvious higher-order agent to whom it could be attributed; if you're an atheist or agnostic (or perhaps a deist who doesn't believe God intervenes, as Gardner was), it might just be a strange sense of gratitude to no one in particular. And it does seem strange to be grateful yet to no one in particular, but there's nothing irrational about it, because gratitude is the human response in which we feel more than merely relieved, and this can be appropriate whether one has anyone to be grateful to or not. The feeling comes first, and sometimes demands expression.

      People in general, however religious, tend to be rather agnostic about what they can know about God's purposes; that doesn't change the fact that they feel grateful to have survived, nor does it change the fact that the force of relief can demand that this gratitude be expressed. And the associated feelings don't have any particular connection with each other: you can be grateful for having survived while sad for those who didn't; you can be grateful for emerging unscathed even while bewildered as to why others didn't; you can be grateful for having lived even while anguished that others didn't; you can be grateful and relieved that you got through and feel bad for feeling grateful and relieved. The two sides simply come apart because they have no necessary connection.

      Thus there's no particular reason why one should feel compelled to explain the difference -- one might try, in order to satisfy one's curiosity, or in order to relieve one's anguish or guilt, but there's nothing that positively demands that one do so. It's entirely possible just not to know, and even to believe that one can't know; the motivation for expressing a thank-God will still be there, utterly unaffected by one's agnosticism about God's mysterious ways. This is not the solipsism of faith or of anything else; it's simply a case where motivation does not depend on what one knows or what one doesn't, and where (what is more) the rationality of the motivation doesn't depend on what one knows or what one doesn't.
      Posted by at